Листригоны
2. Макрель
Идет осень. Вода холодеет. Пока ловится только маленькая рыба в
мережки, в эти большие вазы из сетки, которые прямо с лодки сбрасываются
на дно. Но вот раздается слух о том, что Юра Паратино оснастил свой баркас
и отправил его на место между мысом Айя и Ласпи, туда, где стоит его
макрельный завод.
Конечно, Юра Паратино - не германский император, не знаменитый бас, не
модный писатель, не исполнительница цыганских романсов, но когда я думаю о
том, каким весом и уважением окружено его имя на всем побережье Черного
моря, - я с удовольствием и с гордостью вспоминаю его дружбу ко мне.
Юра Паратино вот каков: это невысокий, крепкий, просоленный и
просмоленный грек, лет сорока. У него бычачья шея, темный цвет лица,
курчавые черные волосы, усы, бритый подбородок квадратной формы, с
животным угибом посредине, - подбородок, говорящий о страшной воле и
большой жестокости, тонкие, твердые, энергично опускающиеся углами вниз
губы. Нет ни одного человека среди рыбаков ловчее, хитрее, сильнее и
смелее Юры Паратино. Никто еще не мог перепить Юру, и никто не видал его
пьяным. Никто не сравнится с Юрой удачливостью - даже сам знаменитый Федор
из Олеиза.
Ни в ком так сильно не развито, как в нем, то специально морское
рыбачье равнодушие к несправедливым ударам судьбы, которое так высоко
ценится этими солеными людьми.
Когда Юре говорят о том, что буря порвала его снасти или что его
баркас, наполненный доверху дорогой рыбой, захлестнуло волной и он пошел
ко дну, Юра только заметит вскользь:
- А туда его, к чертовой матери! - и тотчас же точно забудет об этом.
Про Юру рыбаки говорят так:
- Еще макрель только думает из Керчи идти сюда, а уже Юра знает, где
поставить завод.
Завод - это сделанная из сети западня в десять сажен длиною и саженей
пять в ширину. Подробности мало кому интересны. Достаточно только сказать,
что рыба, идущая ночью большой массой вдоль берега, попадает, благодаря
наклону сети, в эту западню и выбраться оттуда уже не может без помощи
рыбаков, которые поднимают завод из воды и выпрастывают рыбу в свои
баркасы. Важно только вовремя заметить тот момент, когда вода на
поверхности завода начнет кипеть, как каша в котле. Если упустить этот
момент, рыба прорвет сеть и уйдет.
И вот, когда таинственное предчувствие уведомило Юру о рыбьих
намерениях, вся Балаклава переживает несколько тревожных, томительно
напряженных дней. Дежурные мальчики день и ночь следят с высоты гор за
заводами, баркасы держатся наготове. Из Севастополя приехали скупщики
рыбы. Местный завод консервов приготовляет сараи для огромных партий.
Однажды ранним утром повсюду - по домам, по кофейным, по улицам -
разносится, как молния, слух:
- Рыба пошла, рыба идет! Макрель зашла в заводы к Ивану Егоровичу, к
Коте, к Христо, к Спиро и к Капитанаки. И уж конечно, к Юре Паратино.
Все артели уходят на своих баркасах в море.
Остальные жители поголовно на берегу: старики, женщины, дети, и оба
толстых трактирщика, и седой кофейщик Иван Адамович, и аптекарь, занятой
человек, прибежавший впопыхах на минутку, и добродушный фельдшер Евсей
Маркович, и оба местных доктора.
Особенно важно то обстоятельство, что первый баркас, пришедший в залив,
продает свою добычу по самой дорогой пене, - таким образом, для дожидающих
на берегу соединяются вместе и интерес, и спорт, и самолюбие, и расчет.
Наконец в том месте, где горло бухты сужается за горами, показывается,
круто огибая берег, первая лодка.
- Это Юра.
- Нет, Коля.
- Конечно, это Генали.
У рыбаков есть свой особенный шик. Когда улов особенно богат, надо не
войти в залив, а прямо влететь на веслах, и трое гребцов мерно и часто,
все как один, напрягая спину и мышцы рук, нагнув сильно шеи, почти
запрокидываясь назад, заставляют лодку быстрыми, короткими толчками
мчаться по тихой глади залива. Атаман, лицом к нам, гребет стоя; он
руководит направлением баркаса.
Конечно, это Юра Паратино!
До самых бортов лодка наполнена белой, серебряной рыбой, так что ноги
гребцов лежат на ней вытянутыми прямо и попирают ее. Небрежно, на ходу, в
то время когда гребцы почти еще не замедляют разгона лодки, Юра
соскакивает на деревянную пристань.
Тотчас начинается торг со скупщиками.
- Тридцать! - говорит Юра и хлопает с размаху о ладонь длинной
костлявой руки высокого грека.
Это значит, что он хочет отдать рыбу по тридцать рублей за тысячу.
- Пятнадцать! - кричит грек и, в свою очередь, высвободив руку из-под
низу, хлопает Юру по ладони.
- Двадцать восемь!
- Восемнадцать!
Хлоп-хлоп...
- Двадцать шесть!
- Двадцать!
- Двадцать пять! - говорит хрипло Юра. - И у меня там еще идет один
баркас.
А в это время из-за горла бухты показывается еще один баркас, другой,
третий, еще два сразу. Они стараются перегнать друг друга, потому что цены
на рыбу все падают и падают. Через полчаса за тысячу уже платят пятнадцать
рублей, через час - десять и, наконец, пять и даже три рубля.
К вечеру вся Балаклава нестерпимо воняет рыбой. В каждом доме жарится
или маринуется скумбрия. Широкие устья печей в булочных заставлены
глиняной черепицей, на которой рыба жарится в собственном соку. Это
называется: макрель на шкаре - самое изысканное кушанье местных
гастрономов. И все кофейные и трактиры наполнены дымом и запахом жареной
рыбы.
А Юра Паратино - самый широкий человек во всей Балаклаве - заходит в
кофейную, где сгрудились в табачном дыму и рыбьем чаду все балаклавские
рыбаки, и, покрывая общий гам, кричит повелительно кофейщику:
- Всем по чашке кофе!
Момент всеобщего молчания, изумления и восторга.
- С сахаром или без сахару? - спрашивает почтительно хозяин кофейни,
огромный, черномазый Иван Юрьич.
Юра в продолжение одной секунды колеблется: чашка кофе стоит три
копейки, а с сахаром пять... Но он чужд мелочности. Сегодня последний
пайщик на его баркасе заработал не меньше десяти рублей. И он бросает
пренебрежительно:
- С сахаром. И музыку!..
Появляется музыка: кларнет и бубен. Они бубнят и дудят до самой поздней
ночи однообразные, унылые татарские песни. На столах появляется молодое
вино - розовое вино, пахнущее свежераздавленным виноградом; от него
страшно скоро пьянеешь и на другой день болит голова.
А на пристани в это время до поздней ночи разгружаются последние
баркасы. Присев на корточки в лодке, двое или трое греков быстро, с
привычной ловкостью хватают правой рукой две, а левой три рыбы и швыряют
их в корзину, ведя точный, скорый, ни на секунду не прекращающийся счет.
И на другой день еще приходят баркасы с моря.
Кажется, вся Балаклава переполнилась рыбой.
Ленивые, объевшиеся рыбой коты с распухнувшими животами валяются
поперек тротуаров, и когда их толкнешь ногой, то они нехотя приоткрывают
один глаз и опять засыпают. И домашние гуси, тоже сонные, качаются
посредине залива, и из клювов у них торчат хвосты недоеденной рыбы.
В воздухе еще много дней стоит крепкий запах свежей рыбы и чадный запах
жареной рыбы. И легкой, клейкой рыбьей чешуей осыпаны деревянные пристани,
и камни мостовой, и руки и платья счастливых хозяек, и синие воды залива,
лениво колышущегося под осенним солнцем.
Комментариев нет:
Отправить комментарий